page2.jpg

Похоронные обряды 

Много напоминаний былой жизни народов рассеяно по белому свету в полях, лесах, озерах, реках, но лучше всего объясняют старину древние могилы. Хороня покойника, люди всегда думали, что отправляют его на новое житье, подобное настоящему, но гораздо худшее. Поэтому снаряжали покойника в лучшее убранство и клали с ним в могилу все, что ему нужно было и при жизни, да по временам приносили ему на могилу “гостинцы”. У наших сибирских инородцев до последних времен это делалось и, может быть, еще делается.

Поэтому вещи, находимые в могилах при костях, меньше всего могут быть объяснены случайностью и нередко самим положением своим около костей дают нам возможность уяснить их значение и употребление. Кроме того, здесь можно наблюдать различные способы погребения людей, разные обычаи и тем еще более определять житье-бытье того народа, который оставил по себе эти могилы. Наконец, сами кости людей, погребенных в могилах, при сличении их с костями известных уже рас человеческих, могут указать нам, какому именно племени людскому принадлежат те или другие могилы.

Похороны в глубокой древности отличались от похорон последнего времени. Так, например, в памяти народов Кавказа, как то: у осетин, армян, курдов, персов и других, умерших, плотно укутав, подвешивали к деревьям на подмостках или клали на вершины деревьев высоко от земли. У арийских народов было в обычае спускать труп на лодках или на плотике по воде. Память об этом способе похорон, по описаниям очевидцев, сохранилась у русов, нормандских немцев. Покойника сжигали в лодке, которая плыла. Даже у народов арийского племени, с которым наши предки составляли один народ, один язык, слово “новь, навье”, то есть могила, гроб происходит от древне-итальянского navis — лодка, судно или от греческого глагола, означавшего “течь”, “плавать”.

 “В новье глядеть” прежде значило “глядеть в могилу”, “быть на волос от смерти”. В Малороссии русалок называют “мовки”, или новки, что значит “покойнички, пущенные по воде”.  Наконец, сама форма так называемых колод, или гробов, очень похожа на лодку. У древних родственных нам народов свидетельства о погребении такого рода сохранились на их памятниках, где изображали лодку или выкладывали ее из камня.

В зимнее время те же племена, зашедшие на север, не могли по воде спускать покойников, а потому и обычай стал другой: там запрягали в сани необъезженных коней или оленей и, положив на них лодку с покойником или просто покойника, спроваживали его таким образом в неизвестную даль, в неизведанную новую жизнь.

Память о похоронах такого рода сохранилась до позднейшего времени в древних наших обрядах и в народных сказаниях о ночных разъездах мертвецов-колдунов. Существует один рисунок в рукописном описании жития святых Бориса и Глеба (XIV век). По указанию этой рукописи, мощи святого Глеба везут из Вышгорода в Киев на санях. Тело святого равноапостольного Владимира сын его, Святополк, кладет в сани. Киевский летописец, говоря о поучении, которое писал своим детям Владимир Мономах, замечает, что он писал его сидя в санях, то есть перед смертью, на смертном одре. Когда человек испускал дыхание, в старину ставили на окне чашу со святой водой и мису с мукой или кашей (кутьей). Это был остаток язычества, существовавший также у татар.  Мертвеца обмывали теплою водою, надевали чистую сорочку и завертывали в белое покрывало, или саван, обували в сапоги или башмаки, на голову ему надевали корону. Толпы знакомых и соседей посещали покойника, причем дом оглашался плачем с причитаниями разного характера, выражающим сожаление и скорбь.

Затем посылали за духовенством и с посланным к священнику препровождали водки, меда и пива. Когда мертвеца клали в гроб, то, по какому-то поверью, клали ему в рот несколько мелких монет, как будто для издержек в дальней дороге на тот свет, а к гробу привешивали кафтан покойника.  Летом русские хоронили очень скоро, в течение суток; а если по какому-либо случаю погребение откладывалось, то труп, во избежание зловония, относили в погреб. Мертвеца выносили из дома покрытым покровом или шубою и непременно на руках; если мертвец был монашеского звания, то несли его монахи или монахини.

Для большей церемонии богатые и знатные нанимали плакальщиц, которые шли по бокам и впереди похоронного шествия с распущенными волосами и нарочно искаженными лицами. Они кривлялись и вопили, громко вскрикивали и заливались в причитаниях.  Все сопровождавшие гроб шли с зажженными свечами, обвязав платками головы.  Когда гроб следовало опустить в могилу, то открывали гроб и все прощались. Жена или близкий родственник должны были плакать и причитывать, а плакальщицы — вторить всем хором. Священник давал в руки покойника отпустительную грамоту; после опущения гроба в могилу все целовали образа, потом ели кутью, непременно каждый в три приема, начиная с ближайших родственников. Зимою не спешили хоронить и ставили покойников в церковь, где духовенство служило каждодневно литургию и панихиды, и на восьмой день предавали тело земле. Для людей бедных было чрезвычайно дорого рыть могилу зимою; поэтому мертвецов ставили в усыпальницы или притворы при колокольнях и там держали до весны.

Весною семейства разбирали своих мертвецов и хоронили на кладбищах. Должность гробокопателей исполняли особые лица за известную плату, как и ныне могильщики.

 Бедняки, которым не на что было похоронить, просили милостыню на погребение, и никто в этой жертве не отказывал.  Для городских жителей кладбища отводились за городом; но в селах и деревнях помещались при храмах. Утопленников и удавленников не хоронили на кладбищах. Было в старину убеждение, что если где-нибудь похоронить утопленника или удавленника, то весь край постигнет бедствие. На этом основании народ, приведенный в волнение несчастьем, как, например: неурожаем, мором, эпидемией, выгребал мертвецов из могил (Владимирский сборник. Поездка в Кирилло-Белозерский монастырь. 2. 37).

Но, вообще, умерших внезапно на улице, убитых в дороге хоронили в убогом доме. Убогие дома были не только в Москве, но и в других городах. В них также хоронили отверженных, которых считали недостойными кладбища: воров, разбойников, казненных, между тем как самоубийц хоронили в поле или в лесу.  Царское погребение совершалось через шесть недель после смерти, и тело ставилось в домовой церкви в гробе. Крестовые дьяки денно и нощно читали над ним псалтырь и попеременно над усопшим дневали бояре, окольничьи, стольники. Между тем по всему государству посылались гонцы, которые во все монастыри и церкви возили деньги для служения панихид; в праздники во время службы ставили кутью.  Эти панихиды шли каждый день шесть недель, за исключением воскресений.  В сороковой день кончины совершалось погребение царственной особы. Отовсюду стекались в Москву духовные власти, архимандриты и игумены.  В погребальной процессии впереди шло духовенство — архиереи и патриархи; за духовными следовали светские сановники, бояре и окольничьи, за ними — царское семейство, а замыкали процессию боярыни.

Множество народа без чинов и различного достоинства толпилось за гробом. Прощания перед опусканием в могилу не было. Опустив тело в могилу, не засыпали гроба землею, а закрывали каменною доскою. Пышность и издержки на погребение соразмерялись со значением усопшей особы. Так, погребение царя производилось великолепнее, чем погребение царевичей, а царевичей — великолепнее царевен. Вообще, у всех классов 40-й день после смерти отводился на поминовение. Семейные нанимали духовных лиц читать псалтырь по усопшим. Чтение это у иных происходило сразу в двух местах: в доме, где умер покойник, и на могиле. Для этого устраивался на могиле деревянный голубец, или голбец, покрытый сверху рогожею; там стоял образ, и каждое утро при зажженной свече монах или церковный дьячок читал псалтырь (А. Олеарий. 316).

Семейные носили по покойнику скорбное платье: синее или черное, и непременно ветхое, а не новое. В это время траура стыдно было ходить опрятно, как будто это было неуважение к памяти покойного. Вместе с молитвами об усопших отправлялись кормы, или поминальные обеды. По желанию родственников обедов было не менее двух и не более четырех: в 3-й, 9-й, 12-й и наконец в 40-й очистительный день, или сорочины; в этот же день снимался траур. Чаще всего поминали три раза, говоря, что троекратное поминовение совпадает с переменами, какие испытывает тело покойника в гробу: в третий день изменяется его образ, в девятый распадается тело, в сороковой истлевает сердце. Это троекратное поминовение совпадает с верованием в путешествие души на тот свет: в третий день ангел Господень приводит душу на поклонение Богу. “Якож бо от царя земного послани будет воины привести некоего и, связавши его, поведают ему повеление царево, трепещет же и держащих и ведущих его немилостивно к путному шествию, аще и ангелы от Бога послани будут пояти душу человечу”.

Если в этот, третий, день совершаются приношения памяти усопшего в церкви, “то душа получает утешение в скорби прежь бывшие ей от разлучения телесного и разумеет от водящего ангела, яко память и молитва ее ради в церкви Божией и так радостна бывает”. С тех пор начинаются путешествия ее с ангелом, который показывает ей блаженство рая и муки ада. В девятый день ей дается отдых: душа, сохраняя еще земные привязанности, слетает то к дому, где жила с телом, то к гробу, где лежит тело, в котором была заключена. Душа добродетельная посещает место, где она “имеяше обычай делать правду”.

Тогда душе грешной указывает ангел места, где она согрешала, и ей необходима для ободрения молитва церкви. Наконец, в сороковой день ангел приводит ее снова к Богу, и тогда ей назначается место по заслугам. “Добре держит святая церковь в сороковой день, память сотворяя по усопшем” (Публичная библиотека. Погодинский сборник св. Макария. № 1321). Кутья была главною принадлежностью постного обеда. “Кутья благоверна святым воня; святии бо не едят, не пьют, но вонею и благоуханием тем сыти суть” (Публичная библиотека. Полное собрание рукописей. № 203). Обычай поминовения был и во времена язычества, и потому к нему примешивались и посторонние обряды, не одобряемые церковью. Так, преподобный Феодосий запрещает ставить по усопшем обеды и ужины, класть на кутью яйца и ставить воду; вероятно, яйца и вода были какими-нибудь символами древнего языческого поминовения.